Будем гово­рить о феми­низме. Феминизм стано­вится всё более популя­рен, но не понятно его место. Это что? Это фило­со­фия для женщин? Это приклад­ная поли­ти­че­ская теория? Или одна из мейн­стри­мо­вых базо­вых фило­со­фий?

Я придер­жи­ва­юсь послед­ней точки зрения. Попробуем посмот­реть, почему фило­со­фия феми­низма нужна не только феми­нист­кам и почему она явля­ется одной из новых фило­со­фий. Мы знаем феми­нист­ские онто­ло­гии, мы знаем феми­нист­ские эписте­мо­ло­гии, мы знаем феми­нист­ские поли­ти­че­ские теории. О чём собственно речь?

Последнее время многие гово­рят о феми­нист­ской критике мета­фи­зики. О критике мета­фи­зики гово­рят уже больше ста лет. В чём здесь инте­рес феми­низма? Представим себе, что в клас­си­че­ской мета­фи­зике есть двой­ное поня­тие: поня­тие природа и поня­тие куль­тура; поня­тие суще­ство­ва­ние, поня­тие созна­ния и власти. При этом там всё время воспро­из­во­дится иерар­хия. Существо­ва­ние дано в само­оче­вид­но­сти. Власть тоже была дана в само­оче­вид­но­сти, но до фран­цуз­ской рево­лю­ции. Дальше власть претер­пе­вала различ­ные способы декон­струк­тив­ной работы. И сейчас мы знаем, что декон­струк­ция власти, декон­струк­ция языка, декон­струк­ция струк­тур — это вещь довольно понят­ная. Мы пони­маем, что язык не имеет той целост­но­сти, созна­ние не имеет того авто­ри­тар­ного, универ­саль­ного прин­ципа. Но мы не всегда пони­маем, что проис­хо­дит с суще­ство­ва­нием. Существо­ва­ние по-преж­нему очень часто даётся в своей «само­оче­вид­но­сти». И именно вот в этой обла­сти «само­оче­вид­но­сти» суще­ство­ва­ния рабо­тает феми­нист­ская онто­ло­гия, феми­нист­ская теория.

Что значит само­оче­вид­ность? Из права, от Гоббса до XIX века, мы знаем, что семья, сексу­аль­ность, телес­ность, отно­ше­ния со слугами — выне­сены из обла­сти право­вой рефлек­сии. Они даны само­оче­видно. Самоочевидно, что герой поли­ти­че­ской борьбы, приходя домой, должен само­оче­вид­ным обра­зом быть накорм­лен, само­оче­видно появ­ля­ются дети, само­оче­видно достав­ля­ются сексу­аль­ные услуги. И тогда оказы­ва­ется, что эта само­оче­вид­ность не явля­ется досту­пом к рефлек­сии.

Если ты принад­ле­жишь к обла­сти само­оче­вид­но­сти у тебя нет доступа к речи, у тебя нет доступа к эконо­ми­че­скому само­обес­пе­че­нию, доступа к поли­ти­че­скому праву. И что полу­ча­ется дальше? Самоочевид­ность стано­вится эконо­ми­че­ским ресур­сом эксплу­а­та­ции. Природу мы эксплу­а­ти­руем. Она не имеет речи. Она не имеет гума­ни­сти­че­ских прав. Она принад­ле­жит живот­ному. И, поскольку, боль­шое коли­че­ство в XIX веке людей было выне­сено за пределы доступа к праву, начи­на­ется феми­нист­ское движе­ние. Это в основ­ном женщины, проле­та­риат, иноверцы. Это — движе­ние за права. Тогда феми­низм стано­вится поли­ти­че­ской теорией. И завер­ша­ется это довольно жёст­кой мета­фи­зи­че­ской полом­кой в 1917 году: женщины полу­чают равные права на голо­со­ва­ние и право быть избран­ными.

Их есте­ствен­ное суще­ство­ва­ние стано­вится неесте­ствен­ным, стано­вится поли­ти­че­ским. И прежде, чем подойти к этому закону, нужно было пере­о­пи­сать право. Что и сделали юристки феми­нист­ских партий в России ещё в 1906-ом году, готовя доку­менты к Первой Государствен­ной Думе от феми­нист­ских партий. Они внесли 200 попра­вок с пози­ции гендер­ного равен­ства в закон Российской импе­рии. А дальше эти законы легли в осно­ва­ние декре­тов совет­ской власти. Произошла разгер­ме­ти­за­ция обла­сти суще­ство­ва­ния, она стано­вится поли­ти­че­ски осознан­ной. Соответственно, первые же попытки изоб­ре­сти новую соци­аль­ную струк­туру идут в обла­сти изме­не­ния концепта суще­ство­ва­ния, то есть в обла­сти «феми­ни­зи­ро­ван­ной» онто­ло­гии, феми­нист­кой поли­тики.

Детские сады, боль­ницы, всеоб­щее обра­зо­ва­ние, кухни — неви­ди­мый женский труд стано­вится поли­ти­че­ским трудом и приоб­ре­тает соци­аль­ную инсти­ту­ци­а­ли­за­цию. Но это не всё. Если мы меняем симво­ли­че­скую карту, мы меняем повсе­днев­ность (Новый быт). Соответственно, меня­ются тела. И начи­на­ется сексу­аль­ная рево­лю­ция.

Сексуаль­ная рево­лю­ция — это изме­не­ние границы тела, изме­не­ние данно­сти тела и изме­не­ние сексу­аль­ных отно­ше­ний. Если раньше они были есте­ствен­ными инстинк­тами, то теперь, для того чтобы всту­пить в сексу­аль­ные отно­ше­ния нужно уста­но­вить очень много куль­тур­ных прак­тик: нужно дого­во­риться, нужно вызвать дове­рие, нужно уста­но­вить дружбу. И сам сексу­аль­ный акт стано­вится слож­ным куль­тур­ным процес­сом. Мы знаем, что сексу­аль­ная техника очень сложна и она вовсе не нату­раль­ная, не «притуши фити­лёк и в темноте всё само собой».

Наша онто­ло­гия, мы заме­тим, уже сдви­ну­лась в область «есте­ствен­ного». То, что было есте­ственно, вдви­ну­лось в область поли­тики. И дальше этот процесс продол­жа­ется.

Симона де Бовуар очень хорошо в своей книге «Второй пол» опре­де­лила, что женское в мета­фи­зике в основ­ном мысли­лось как имма­нент­ное, а мужское как транс­цен­дент­ное. И уже в 60-е годы стано­вится понятно, что мета­фи­зика не явля­ется «гендерно невин­ной». Это вообще фраза Деррида, но она была сказана в резуль­тате феми­нист­ской психо­ана­ли­ти­че­ской работы Люс Иригарей и Элен Сиксу, кото­рые гово­рили о том, что женский опыт и женская субъ­ек­тив­ность вытес­нены за пределы куль­туры. Они гово­рили о нерав­но­мер­но­сти симво­ли­че­ского порядка, эписте­мо­ло­ги­че­ском беспра­вии и т.д.

И дальше мы видим, что повсе­днев­ность, сексу­аль­ные поли­тики уже в 60-е годы стано­вятся проблем­ным полем, поли­ти­че­ским полем. И обычно мы видим эту анали­тику через Фуко (во всяком случае она так препо­да­ётся). Но в феми­нист­ской тради­ции много силь­ных теорий, неко­то­рые пред­ше­ствуют Фуко.

Коллонтай вводит поня­тие поли­тики пола. Кейт Миллет вводит поня­тие сексу­аль­ной поли­тики. У нас есть «Диалектика пола» Суламифь Файерстоун, есть «Сексуаль­ная тексту­аль­ная поли­тика» Торил Мой. У нас есть, пере­осмыс­лен­ный через бинар­ную мета­фи­зику, эсте­ти­че­ский канон, то есть критика эсте­ти­че­ского канона, кото­рый сфор­ми­ро­ван бинар­ной мета­фи­зи­кой. Есть очень боль­шое коли­че­ство феми­нист­ских иссле­до­ва­ний, очень ярких. Об отсут­ствии доступа к тексту, о безу­мии, в кото­рое обще­ство вытал­ки­вало писа­тель­ниц в XIX и даже XX веке.

Большинство писа­тель­ниц прохо­дили под лейб­лом безум­ных. Считалось, что женское само­оче­вид­ное суще­ство­ва­ние не может претен­до­вать в здра­вом уме на право доступа к речи. Женское может быть пред­став­лено только мужским взгля­дом. И такая женская объек­ти­ва­ция стано­вится мише­нью феми­нист­ской куль­тур­ной критики, пере­смат­ри­ва­ется эсте­ти­че­ский канон и прак­тики повсе­днев­но­сти. Это всё приво­дит к новой волне феми­низма в 60-е, 70-е годы, кото­рые завер­ша­ются обра­зо­ва­нием новой дисци­плины уже акаде­ми­че­ского свой­ства. Это феми­нист­ская эписте­мо­ло­гия.

Феминист­ская эписте­мо­ло­гия соеди­няет поли­ти­че­ские и есте­ствен­ные науки, ставит под сомне­ние нату­раль­ность и есте­ствен­ность суще­ство­ва­ния науч­ного объекта. Становится понятно, что науч­ный объект не даётся есте­ствен­ным нату­раль­ным спосо­бом. Он уста­нав­ли­ва­ется через приви­ле­ги­ро­ван­ный доступ к науч­ному знанию. И тогда то, что не оказа­лось в рамках приви­ле­ги­ро­ван­ного доступа репрес­си­ру­ется и вытал­ки­ва­ется как несу­ще­ству­ю­щее. Тут же возни­кает «Феминист­ская STS» Люси Сачман. Это работы Донны Харауэй, Сандры Хардинг, Элизабет Гросс. И сейчас мы подой­дём прямо к 10-м годам, кото­рые разде­лили совре­мен­ное фило­соф­ское поле, совре­мен­ные фило­соф­ские онто­ло­гии между двумя ареа­лами: ареа­лом спеку­ля­тив­ного реализма и ареа­лом нового мате­ри­а­лизма. Они союз­ники.

Спекулятив­ный реализм крити­кует доста­точ­ные осно­ва­ния онто­ло­гии и рабо­тает в основ­ном в сфере школь­ного фило­соф­ского знания от Канта до Хайдеггера. Новый мате­ри­а­лизм рабо­тает в другой обла­сти. Он насле­дует ранние систем­ные теории, насле­дует пост­марк­сизм, он прямо выте­кает из феми­нист­ской эписте­мо­ло­гии. Новый мате­ри­а­лизм связан с более ради­каль­ными и часто полу­мар­ги­наль­ными фило­соф­скими теори­ями XX века. Есть такой критик Майкл О’Рурк, квир-теоре­тик. Он заме­чает, что в этом разломе явно просле­жи­ва­ется гендер­ное разли­чие.

В сбор­нике «Спекулятив­ный пово­рот» из 24-х авто­ров одна женщина — Изабель Стенгерс. А в сбор­нике «Новый мате­ри­а­лизм» доми­ни­руют феми­нист­ские фило­со­фини и иссле­до­ва­тели со стороны эколо­гии и деко­ло­ни­за­ции. И что их разли­чает? Если спеку­ля­тив­ный реализм рабо­тает более с декон­струк­цией онто­ло­гии доста­точ­ных осно­ва­ний, с декон­струк­цией поня­тия объект­но­сти и поня­тия созна­ния, то новый мате­ри­а­лизм уже нахо­дится в обла­сти без осно­ва­ний.

Что это за область? Это плот­ная область связей, кото­рая нахо­дится в онто­ло­гии неопре­де­лён­но­стей, но удер­жи­ва­ется самой плот­но­стью связей. Соответственно плот­ность связей — это гете­ро­ген­ные связи, в кото­рых соот­но­симы эмоцио­наль­ные, когни­тив­ные, соци­аль­ные, есте­ственно-науч­ные знания. Но вопрос — как их соот­но­сить?

Плотность различ­ного знания, междис­ци­пли­нарно пере­пле­тён­ного и эписте­мо­ло­ги­че­ски не своди­мого к един­ству — это совре­мен­ная проблема. И вот вопрос — как с этим рабо­тать? И прихо­дится рабо­тать с этим внутри хруп­кого суще­ство­ва­ния. Вот эти связи без осно­ва­ния — они явля­ются хруп­кими, вари­а­тив­ными и темпо­раль­ными связями. То есть то, как мы воспри­ни­маем мир, то, как мы его связы­ваем, то как мы его соци­ально обустра­и­ваем — это и явля­ется нашей реаль­но­стью. И, в неко­то­ром роде, нашей един­ствен­ной реаль­но­стью. Она мате­ри­а­ли­зо­вана, она эмпи­ри­че­ски доста­точна, но она темпо­рально неустой­чива. Завтра могут быть другие концепты, другие перцепты и другие способы связи. Вот эта плот­ность связей и их вари­а­бель­ность — это и явля­ется основ­ной пробле­мой нового мате­ри­а­лизма.

Соответственно, реаль­ность — это правила доступа, филь­тры воспри­я­тия, вари­а­тив­ные алго­ритмы и эффекты, кото­рые эта реаль­ность будет произ­во­дить. Она их должна произ­во­дить доста­точ­ным обра­зом для эмпи­ри­че­ской полноты. Но она нико­гда их не уста­нав­ли­вает как вечные, универ­саль­ные, нейтраль­ные и т.д. На что это похоже? Это похоже на опыт програм­ми­ро­ва­ния. Мы знаем, что наша куль­тура, согласно Харауэй, опосре­до­вана новой техно­ло­гией.

Новая техно­ло­гия — это техно­ло­гия програм­ми­ро­ва­ния. И дальше новый мате­ри­а­лизм уста­нав­ли­вает прямые соот­вет­ствия. Если объектно-ориен­ти­ро­ван­ный язык форми­рует свой объект, то мы нико­гда не поду­маем, что этот объект сфор­ми­ро­ван само­оче­вид­ным нату­раль­ным спосо­бом. Мы зада­ёмся вопро­сами: с какой целью, в чьих инте­ре­сах и до какой степени этот объект может быть доста­точ­ным? Вот это прин­цип нового мате­ри­а­лизма, во всяком случае как я его пони­маю.

Соответственно, границы, пределы, доступ, вари­а­тив­ность алго­рит­мов — это всё базо­вые фило­соф­ские проблемы нового мате­ри­а­лизма, кото­рый насле­дует феми­нист­ской эписте­мо­ло­гии, феми­нист­ской критике объек­ти­ва­ции и феми­нист­ской поли­ти­че­ской теории первой четверти XX века.

И сейчас можно сказать, что феми­низм вдруг стано­вится востре­бо­ван­ным. Те книги, кото­рые были пере­ве­дены ещё в начале нуле­вых годов и лежали в своём гетто, чита­лись только неболь­шим коли­че­ством специ­а­ли­стов. Сейчас возни­каем множе­ство ридинг-групп, кото­рые внима­тельно пере­про­чи­ты­вают всю эту феми­нист­скую исто­рию. Этот опыт стал необ­хо­дим для совре­мен­ного мышле­ния, поли­ти­че­ского и куль­тур­ного. Почему? Потому что он соот­вет­ствует нашей совре­мен­ной ситу­а­ции.

Мы видим, что поли­ти­че­ская феми­нист­ская тради­ция, пройдя различ­ные транс­фор­ма­ции, стано­вится супер­ак­ту­аль­ной фило­соф­ской онто­ло­ги­че­ской тради­цией для нашего времени. Она и с самого начала, с феми­нист­ского уклона боль­ше­ви­ков, заявила о феми­ни­за­ции поли­тики, об особом инте­ресе к прак­ти­кам суще­ство­ва­ния, кото­рые тради­ци­онно связанны с «фемин­ной» обла­стью мета­фи­зики. И, пройдя через серию различ­ных теоре­ти­че­ских этапов, она сейчас форми­рует факти­че­ски базо­вое поли­ти­че­ское требо­ва­ние совре­мен­но­сти: жизнь хруп­кая, жизнь должна быть поли­ти­че­ски и эконо­ми­че­ски защи­щена, жизнь уже дана в формах пред­ше­ству­ю­щего форма­ти­ро­ва­ния, но это форма­ти­ро­ва­ние не явля­ется универ­сально нейтраль­ным и статич­ным. Хрупкость жизни явля­ется одновре­менно и её пластич­но­стью, явля­ется поли­ти­че­ской пробле­мой по пере­про­ду­мы­ва­нию соци­аль­ной реаль­но­сти, поли­ти­че­ской реаль­но­сти, эписте­мо­ло­ги­че­ской, науч­ной. Теперь наша реаль­ность оказы­ва­ется безоснов­ной. Она пере­ме­ща­ется из обла­сти транс­цен­ден­таль­ных универ­са­лий в область хруп­кого суще­ство­ва­ния, собственно «фемин­ное» поле.

Поэтому феми­нист­ские теории оказы­ва­ются поли­ти­че­ски эффек­тив­ными. Те прак­тики, кото­рые выра­ба­ты­вала феми­нист­ская теория, оказа­лись сейчас крайне востре­бо­ваны для постро­е­ния совре­мен­ных поли­ти­че­ских теорий. Я не скажу «утопи­че­ских», но конструк­тив­ных поли­ти­че­ских теорий в новом поли­ти­че­ском простран­стве и пони­мании.