Я бы хотел ввести как поня­тие то, что можно назвать словом зара­же­ние. Хотя у этого слова могут быть и другие маски. Термин зара­же­ние я беру напря­мую из работы Льва Толстого «Что такое искус­ство?», где он, как известно, разви­вает свою теорию зара­же­ния. И, нужно сказать, что долгое время эта работа интер­пре­ти­ро­ва­лась чисто психо­ло­ги­че­ски. И одним из первых таких интер­пре­та­то­ров был Лев Семенович Выготский, кото­рый зара­же­ние интер­пре­ти­ро­вал как пере­дачу эмоций от автора к чита­телю, от худож­ника к зрителю. И, надо сказать, что ход рассуж­де­ний Толстого зача­стую даёт осно­ва­ния для такой интер­пре­та­ции. Поскольку Толстой, как чело­век XIX века, обла­дал и языком своего времени, и, есте­ственно, этот язык носил харак­тер психо­ло­ги­че­ских теорий. Тем не менее, уже в самой работе Толстого мы видим совер­шенно иное отно­ше­ние к проблеме зара­же­ния. И это не прошло мимо внима­ния чита­те­лей его времени, особенно запад­ных чита­те­лей, неко­то­рые из кото­рых напря­мую зафик­си­ро­вали, что Толстой рассмат­ри­вает искус­ство как инфек­цию.

Итак, ключе­вое слово в зара­же­нии — это инфек­ция. И инфек­ция — это совер­шенно иной способ пере­дачи инфор­ма­ции, пере­дачи опыта, пере­дачи знания, пере­дачи, кото­рая уже не пере­дача, а взаи­мо­дей­ствие. Когда мы стал­ки­ва­емся с инфек­цией? Мы стал­ки­ва­емся с инфек­цией в момент, когда возни­кают эпиде­мии. И эпиде­мия — это не просто важное для XIX века слово.

Собственно говоря, наука эпиде­мио­ло­гия начи­нает разви­ваться в XIX веке, и инфек­ция стано­вится очень важным момен­том пони­ма­ния того, что есть болезнь. Конечно, есть целые исто­рии эпиде­мий, связан­ная с разными типами зара­же­ний чумой или холе­рой, кото­рая известна на протя­же­нии многих веков в Европе. Но здесь я бы хотел обра­тить внима­ние скорее на то, что назы­ва­лось психи­че­скими эпиде­ми­ями. То есть когда зара­же­ние проис­хо­дит не через прямой контакт с болез­нью, а когда болезнь сама себя не являет.

Когда непо­нятно почему вдруг возни­кают пляски святого Витта, или в России среди эпиде­мий было очень популярно клику­ше­ство, напри­мер. Это все часть того, как действует инфек­ция, и что не подпа­дало под режим рацио­наль­ного объяс­не­ния. Или науч­ный разум не знал как это объяс­нить. В XIX веке возникла идея вакци­на­ции и для таких болез­ней как чума или холера были приду­маны вакцины. И, в част­но­сти, это гово­рило о совер­шенно другом способе отно­ше­ния к болезни, кото­рую нельзя уничто­жить, а надо с ней жить.

Между прочим, это уже очень близко и логике психо­ана­лиза, кото­рый учит нас, что невроз — это не то, что надо уничто­жить, а то с чем надо научиться жить. То есть мы заме­чаем, что у инфек­ци­он­ной логики есть своё разви­тие. И вот в психи­че­ском заболе­ва­нии, как не пыта­лись, не могли выде­лить этот инфек­ци­он­ный элемент.

И Толстой факти­че­ски пыта­ется пока­зать, что таким инфек­ци­он­ным элемен­том, по край­ней мере, в куль­туре, явля­ется искус­ство. То есть для него искус­ство — это то, что прово­дит логику зара­же­ния людей, то, что создаёт ситу­а­ции общно­сти, потому что зара­же­ние возможно не просто от одного чело­века к другому. Заражение возможно, когда уже сфор­ми­ро­ваны доста­точно боль­шие общно­сти людей.

И искус­ство, по Толстому, действует как инфек­ция только тогда, когда оно объеди­няет людей. Не разъ­еди­няет, а объеди­няет. Это он, кстати, назы­вает христи­ан­ским в искус­стве. И что это значит, если зара­же­ние выпол­няет только функ­цию зара­же­ния людей и ника­кую другую. Это значит, что мини­мум искус­ства нахо­дится там, где готова сфор­ми­ро­ваться общность. То есть вся критика Толстого: критика Шекспира, Вагнера, Бодлера в работе «Что такое искус­ство?» заклю­чена в том, что это искус­ство направ­лено на интел­лек­ту­а­лов, эсте­тов, на узкую группу людей, но не на общность, кото­рая имеет в себе опре­де­лён­ный вид тоталь­но­сти. По Толстому важно, чтобы зара­же­ние было универ­саль­ным, чтобы присут­ство­вала тоталь­ность.

В прин­ципе, в каком-то смысле, можно гово­рить, что инфек­ци­он­ная логика действует как стихия, как-то, что неогра­ни­ченно, как-то, что превы­шает возмож­но­сти воспри­я­тия субъ­екта, как-то, что зара­жает нас помимо нашей воли, как это и проис­хо­дит в случае конкрет­ных эпиде­мий.

Эта логика нам хорошо известна именно в XX веке. В ХХ веке этой логике соот­вет­ствует логика Голливуда, напри­мер. Его логика тоталь­но­сти, массо­во­сти и универ­са­лизма обра­зов, кото­рые должны быть понятны каждому и не должны ни в коем случае созда­вать для себя локаль­ных ауди­то­рий, к чему стре­мится искус­ство в тради­ци­он­ном его пони­ма­нии. В этом смысле можно сказать, что зара­же­ние, кото­рое вводит Толстой, оно может быть интер­пре­ти­ро­вано анти-психо­ло­ги­че­ски как опре­де­лён­ный соци­аль­ный элемент, инфек­ци­он­ный элемент жизни внутри соци­ума. То есть это действие жизни внутри соци­ума.

Это то, что он проти­во­по­став­ляет любой слож­но­сти и изыс­кан­но­сти произ­ве­де­ний для цени­те­лей в каче­стве тех куль­тур­ных объек­тов, кото­рые не имеют автора и даже не могут назваться произ­ве­де­ни­ями. То, что он в первую очередь проти­во­по­став­ляет — это народ­ное пение, или, как он гово­рит, «пение баб»: когда я слушаю и не могу не вклю­читься в танец. Это идеал искус­ства по Толстому, но это, одновре­менно, можно рассмат­ри­вать и как эффект массо­вой куль­туры, к кото­рому мы всегда отно­симся с лёгким сомне­нием или недо­ве­рием, или крити­че­ски, лелея в себе свою уникаль­ность.