«Куча», глаз-яйцо и стек­лян­ные воды (Н. Гоголь)

Итак, опор­ным элемен­том поэти­че­ской онто­ло­гии Гоголя явля­ется куча. Как чита­тель я всегда держался этого образа и нахо­дил по мере чтения все новые грани его приме­ни­мо­сти в каче­стве семан­ти­че­ского, пласти­че­ского и топо­ло­ги­че­ского опера­тора. Куча оказа­лась тем, что все связы­вает и все разде­ляет, — то, что видимо, и то, с помо­щью чего видят, то, что чувствуют, и то, о чем гово­рят, и то, что явля­ется гово­ри­мым. Благодаря этому глазу-яйцу мы знаем, как устроен гоголев­ский мир, он есть одна сплош­ная куча,  — все будет кучей всего, в том числе и кучей самого себя. Куча — это и степь, и облако, и рассы­пан­ный горох, и горстка пепла, и бусинки пота, и пира­мида мерт­вых голов в баталь­ной живо­писи Верещагина, куча — это чудо­вищ­ное скопи­дом­ство Плюшкина, его «старый хлам», «нехватка» и «позор», реестры «мерт­вых душ» Чичикова, их «избы­ток» и «богат­ство». Куча — весь мир вокруг, мате­ри­аль­ная субстан­ция кото­рого откры­ва­ется в нескон­ча­е­мой серии куче-подоб­ных и куче-срав­ни­мых обра­зов. Гоголевский мир имеет свой мини­маль­ный ритми­че­ский сосчет кучи: 7(±2)197. Это число в лите­ра­туре Гоголя, веро­ятно, явля­ется чело­ве­че­ским; оно регу­ли­рует антро­по­ло­гию кучи: из чего та соби­ра­ется, на что и как распа­да­ется, т. е. сам ритм — поря­док возврата на себя образа кучи и повтор­ной проек­ции на чувствен­ный мате­риал опыта. Получается нечто вроде рекур­сив­ной петли, харак­тер­ной для произ­ве­ден­че­ского акта, кото­рый, себя повто­ряя, разли­чает. Итак, мы имеем дело в одном случае с внепро­из­ве­ден­че­ским миме­си­сом (отно­ше­ние к Реальности суще­ству­ю­щего), а в другом — с внут­ри­про­из­ве­ден­че­ским миме­си­сом (это презен­та­ция самой реаль­но­сти в каче­стве Произведе­ния). Поле экви­ва­лен­ции полно­стью опре­де­лено кучей как субстан­цией чувствен­ного опыта. Удивительно внут­рен­нее един­ство всех этих множеств прояв­ле­ния кучи в гоголев­ской антро­по­грамме. Куча как форма тоталь­ного миме­сиса — именно в ней свер­ты­ва­ется все знание об опыте реаль­ного. Может быть, есть образы или пред­став­ле­ния, кото­рые могли бы стать эмбле­мами гоголев­ской поэти­че­ской онто­ло­гии, напри­мер свет, прохо­дя­щий сквозь стек­лян­ные воды пруда в застыв­шем пейзаже, где мель­кают фигуры, то прибли­жа­ясь к нам, то исче­зая. И эта толща прозрач­ной плоти мира не ведает чело­ве­че­ского времени198. Русалки — свето­вые секс-символы гоголев­ской импо­тен­ции.

Делим карту-1 на верх­ний и нижний ярусы (сферы). Две стихии: свет и мрак, — они создали гоголев­скую Природу. В центре — глаз-яйцо, глаз-мир. Он видит все: и самое малое и самое боль­шое; это «глаз Вия», отде­ля­ю­щий мерт­вое от живого. Почему мы распо­ла­гаем глаз-яйцо в центре карты? Гоголевский глаз пуль­си­рует, раска­чи­ва­ется в двух актив­ных диапа­зо­нах: то сужа­ется (микро­со­ко­пия), то расши­ря­ется (макро­ско­пия); он открыт действию спон­тан­ных и маги­че­ских сил Природы. Это глав­ная сила виде­ния для Гоголя (виде­ние здесь совпа­дает с выра­же­нием макси­маль­ной зритель­но­сти каждого образа). Для ориен­та­ции в гоголев­ском виде­нии я ввожу три оппо­зи­ции: свет/мрак, страх/смех, живое/мерт­вое. Именно они задают общий ритм воспри­я­тия природы в лите­ра­туре Гоголя, обри­со­вы­вают контур реаль­ного (или того, что под ним тогда пони­ма­лось). Естественно, все эти оппо­зи­ции соот­но­симы с действием природ­ных стихий, кото­рыми управ­ляет глаз-яйцо.

А. Белый — один из редких иссле­до­ва­те­лей, кото­рый удиви­тельно точно обозна­чил контуры гоголев­ской архи­тек­туры мира: он пред­ста­вил ее в виде «стек­лян­ного, прозрач­ного шара», обра­зу­е­мого двумя полу­сфе­рами199. Тогда:

«...земная поверх­ность — пояс, стяги­ва­ю­щий стек­лян­ный шар; мы — внутри шара: куби­че­ская перспек­тива нару­шена; она стано­вится шаро­вой; особен­ность воспри­я­тия в ней: мы — не вне пред­мета изоб­ра­же­ния, а — внутри него; итальян­ская и япон­ская перспек­тивы подают действи­тель­ность в прави­лах верх­него и нижнего полу­ша­рия»200.

«Стеклянность» и зеркаль­ность вод, их отра­же­ния и «прозрач­ные глубины», блики и блестки — все это каче­ства мира, не пред­по­ла­га­ю­щие движе­ния вообще, мира застыв­шего. Итак, глаз-яйцо состоит из двух само­сто­я­тель­ных полу­сфер: одна из них — это все, что нахо­дится над землей (воздух, небо, сияние, отра­же­ние стек­лян­ных вод), а другая, что под ней, — все подзем­ное (место обита­ния гоголев­ских чертей и всякого рода нечи­сти). В глубине подзем­ной импе­рии Вия господ­ствует мерт­вое, черное, нечи­стое. Между полу­сфе­рами распо­ла­га­ется земной пояс, он их разде­ляет и делает неза­ви­си­мыми друг от друга. Земная поверх­ность сфор­ми­ро­вана из разного рода ланд­шафт­ных релье­фов. Вот здесь и появ­ля­ются гротескно-коми­че­ские маски — то ли люди, то ли нелюди: люди-расте­ния, люди-звери, люди-вещи, люди-птицы. Полусферы, пере­ме­ща­ясь вверх и вниз по неви­ди­мой оси, пере­хо­дят со дня на ночь, с ночи на день. Движение пере­да­ется смеще­нием сфер, мгно­вен­ной сменой деко­ра­ций. Читая, мы словно оказы­ва­емся внутри глаза и подчи­няем собствен­ный взгляд гоголев­ской оптике. В против­ном случае, как объяс­нить посто­ян­ное смеще­ние пред­ме­тов и тел под разными углами; они оста­ются на месте — подвижны лишь полу­сферы. Если наблю­да­тель заби­ра­ется под самый купол гоголев­ской конструк­ции и смот­рит с высоты вниз, то видит все: по широте, дали и глубине, — мир досмат­ри­ваем до самых его границ. Все стано­вится более плот­ным, стек­лян­ным, непо­движ­ным, мир отра­жа­ется в самом себе. Но если взгляд наблю­да­теля подни­ма­ется снизу вверх, то все плывет, рассы­па­ется, дела­ется сияю­щим обла­ком, чем-то воздуш­ным, небес­ным, чемто женским. Между двумя полу­сфе­рами, небес­ной и подзем­ной, — Земля, она обруч, место быто­ва­ния только тех куч, кото­рые исчис­лимы или продол­жают исчис­ляться. Для неис­чис­ля­е­мых куч нет ни счета, ни мате­рии, ни качеств, они или подземны, или надземны; они небесны и сияют, или выхо­дят из глубин мате­рии. Причем полу­сфера — это не обяза­тельно боль­шой мир, это и мир малый. Трудно угадать, где начи­на­ется и где закан­чи­ва­ется у Гоголя миме­сис простран­ствен­ных форм: мы не в силах отли­чать ближ­нее от даль­него, рисо­ван­ное и живо­пис­ное от стек­лян­но­хру­сталь­ного, а то — от смеще­ния полу­сфер (или их враще­ния).

---

Чтобы увидеть, Гоголю, этому мастеру близо­ру­ко­сти, надо коснуться, даже „умерт­вить“ глазом то, что он хочет рассмот­реть.

---

Здесь впер­вые и прояв­ля­ется эффект мимик­рии: застыть от ужаса, «умереть» — вздрог­нуть от смехо­вой колики, «очнуться». Поэтическая онто­ло­гия немец­кого роман­тизма уста­но­вила топо­ло­ги­че­ски ощути­мую точку, мгно­венно пере­хо­дя­щую в полу­сферу и обратно. Другими словами, в гоголев­ском мире нет ника­ких «усред­нен­ных» форм чувствен­но­сти — только вспышки, только гипер­бо­ли­че­ское и гротеск­ное. Разом пере­ход от одного крайнего и мини­маль­ного, от нехватки, к другому крайнему, но макси­мально избы­точ­ному по свойствам, к тому, чего слиш­ком много.

Ошибка Белого, при всей дотош­но­сти и систе­ма­тич­но­сти его иссле­до­ва­ния, в том, что он исхо­дит из идеаль­ной доста­точ­но­сти чувствен­ного опыта гоголев­ского поэзиса. Однако стиль Гоголя скорее транс­грес­си­вен, чем нейтрален и норма­ти­вен; его лите­ра­тура не слышит и не умеет слушать, да и не очень хорошо видит: в ней зритель­ность исчер­пы­ва­ется разно­об­ра­зием тактильно-осяза­тель­ных ощуще­ний. Чтобы увидеть, Гоголю, этому мастеру близо­ру­ко­сти, надо коснуться, даже «умерт­вить» глазом то, что он хочет рассмот­реть; отсюда хорошо выпи­сан­ные детали и фраг­менты при полной потере целост­ного образа, вместо него — соби­ра­ние куч (превос­ход­ство мето­ни­мии над мета­фо­рой). Но как только зримое начи­нает удаляться и его уже не коснуться, не превра­тить в деталь или обло­мок, в руины, оно стано­вится чем-то паря­щим, облач­ным, сияю­щим — кучей, поте­ряв­шей свою веще­ствен­ную доступ­ность. Как будто гоголев­ский глаз-яйцо взмы­вает к зениту и видит все, но ничего по отдель­но­сти. Все преди­сталь­ное — обоня­ние/осяза­ние, прежде всего, — легко преоб­ра­зу­ется в дисталь­ное, чувствен­ная мате­рия — в чисто языко­вую форму.

¹⁹⁷ Ср.: «...наша память огра­ни­чена числом элемен­тов или симво­лов, кото­рые нужно осво­ить, а не объе­мом инфор­ма­ции, заклю­чен­ной в этих симво­лах. Следовательно, будет полез­ным разумно орга­ни­зо­вать мате­риал, прежде чем его запом­нить. Процесс такой орга­ни­за­ции позво­лит нам вложить тот же самый общий объем инфор­ма­ции в значи­тельно мень­шее число симво­лов и тем облег­чить задачу запо­ми­на­ния» (Миллер Дж. Информация и память // Восприятие. Механизмы и модели. Сб. статей под ред. Н. Ю. Алексеенко. М.: Мир, 1974. С. 34). Ср. также с попыт­кой выстро­ить синтак­си­че­скую струк­туру языка на основе «есте­ствен­ной» огра­ни­чен­но­сти памяти (имеется в виду милле­ров­ская формула числа семь плюс/минус два) (Ингве В. Гипотеза глубины // Новое в линг­ви­стике. Вып. IV. М.: Прогресс, 1965. C. 126—138).

¹⁹⁸ Хотел бы указать на иссле­до­ва­ния В. Н. Турбина и особенно на его весьма прони­ца­тель­ную книгу «Герои Гоголя» (М.: Просвеще­ние, 1983), где тема Отца-Сына наибо­лее убеди­тельно раскры­ва­ется, минуя отно­ше­ние к психо­ана­лизу, но соот­нося с ним общие подходы.

¹⁹⁹ Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование. М.; Л.: ОГИЗ, 1934. С. 129.

²⁰⁰ Там же. С. 129.